85d1c645     

Токорева Виктория - Ни Сыну Ни Жене Ни Брату



ВИКТОРИЯ ТОКАРЕВА
НИ СЫНУ, НИ ЖЕНЕ, НИ БРАТУ
* * *
В девятом "Б" шёл классный час. Классная руководительница Нина Георгиевна разбирала поведение и успеваемость по алфавиту. Александр Дюкин (сокращённо Дюк) был на "Д", и поэтому до него очередь дошла очень быстро.

Ещё никто не утомился, все спокойно сидели и внимательно слушали то, что говорила Нина Георгиевна. А говорила она так:
— Дюкин, посмотри на себя. Уроков ты не учишь. Внеклассную работу не ведёшь. И даже не хулиганишь.
Все было чистой правдой. Уроков Дюк не учил. Внеклассную работу не вёл, у него не было общественной жилки. В начале года его назначали вожатым в третий класс, а что именно делать — не сказали.

А сам он не знал. И ещё одно: Дюк не умел любить всех детей сразу. Он мог любить выборочно — одного или, в крайнем случае, двух.

А то, что называется коллективом, он любить не умел и даже побаивался.
— Хоть бы ты хулиганил, так я тебя бы поняла. Пусть отрицательное, но всетаки проявление личности. А тебя просто нет. Пустое место.

Нуль.
Нина Георгиевна замолчала, ожидая, что скажет Дюк в своё оправдание. Но он молчал и смотрел вниз, на концы своих сапог. Сапоги у Дюка были фирменные, американские, на толстой рифлёной подошве, как шины у грузовика.

Эти сапоги достались Дюку от маминой подруги тёти Иры, которая вышла замуж за американца, и у него с Дюком одинаковый размер ноги. Американец купил эти сапоги в спортивном магазине и ходил в них по горам — лет пять или шесть.

Потом они перепали Дюку, и он носил их не снимая во все времена года, и, наверное, будет носить всю жизнь и выйдет в них на пенсию, а потом завещает своим детям. А те — своим.
Эти мысли не имели ничего общего с тем, что интересовало Нину Георгиевну, но Дюк специально не сосредоточивался на её вопросах. Думал о том, что, когда вырастет большой, никогда не станет унижать человека при посторонних только за то, что он несовершеннолетний, и не зарабатывает себе на хлеб, и не может за себя постоять.

Дюк мог бы сказать это прямо сейчас и прямо в глаза Нине Георгиевне, но тогда она потеряет авторитет. А руководить без авторитета невозможно, и получится, что Дюк сломает ей карьеру, а может, даже и всю жизнь.
— Что ты молчишь? — спросила Нина Георгиевна.
Дюк поднял глаза от сапог и перевёл их на окно. За окном стояла белая мгла. Белый блочный дом в отдаленье плыл в зимней мгле как большой корабль в тумане.
Все сидели тихо, и, развернувшись, смотрели на Дюка, и начинали верить Нине Георгиевне в том, что Дюк действительно нуль, пустое место. И сам он с подкрадывающимся неприятным страхом начинал подозревать, что действительно ни на что — не способен в этой жизни.

Можно было бы, конечно, снять с ноги сапог и метнуть в окно, разбить стекло и утвердить себя в глазах общественности хотя бы хулиганом. Но для такого поступка нужен внутренний настрой. Не Дюк должен руководить таким поступком, а поступок — Дюком.

Тогда это будет органично. Дюк стоял как паралитик, не мог двинуть ни рукой, ни ногой.
— Ну, скажи чтонибудь! — потребовала Нина Георгиевна.
— Что? — спросил Дюк.
— Кто ты есть?
Дюк вдруг вспомнил, что его мама с самого детства звала «талисманчик ты мой». И вспомнил, что с самого детства очень пугался, а временами ревёл по многу часов от ужаса, что мог родиться не у своей мамы, а у соседки тёти Зины и жить у них в семье, как Лариска.
— Я талисман, — сказал Дюк.
— Что? — не поняла Нина Георгиевна и даже нахмурилась от напряжения мысли.
— Талисман, — повторил Дюк.
— Талисман — это олимпийский сувенир?




Назад